«… чэлавек. Галаву задрауши вверьх глядить, неба ракетыми шчупыить, а таво ни панимаит, што фактицки он уже и пыд зямлёй.»
Пожилой крестьянин. Паромная переправа в г. Краслава (Латвия). 1988г.

Я так и знал, что этим всё кончится, с детства предчувствовал. Слишком уж ярок её образ и густы краски. Слишком явной и упругой вибрацией отзывается воздух где-то за спиной, в углу за шкафом, неизвестно, где ещё,— стоит лишь прозвучать её имени. Не дай Бог ещё и ночью, да в одиночестве. Дверь закрыта, но в прихожей шорохи, и кто-то как будто дышит. А в тёмное окно и взглянуть страшно, хоть и на четвёртом этаже. Я гребня у ней не крал, чего собственно бояться? Страшен сон, да милостив Бог, но, слышал я, эту тварь ничем не возьмёшь.

Силу она какую-то чувствует, а чего доброго ещё и право. Сейчас о правах много говорят – чьи уж только не обсуждались. Так может и она под шумок вышла на легальное положение? Спрос ведь сейчас на эдакое, сами знаете. Я и сам уж сколько раз зарекался об этом говорить. Вот и сейчас ехал бы мимо, да нет – свернул по дыму. Но признайтесь, у самих ушки на макушке: люд-то всё голодный, а кус ну какой повадный.

Страсть как люблю мистификации, но в самом деле тексты забавные и удивительные, эдакая экзотическая чушь. И как к этому относиться? Факт культуры, однако,— извольте уважать. Но к нам-то это, слава Богу, уже не относится. А если и относится, то разве дальним боком, в системе этой самой … культуры, через седьмое колено, с седьмой же воды на киселе. Признайтесь, ведь «знаковые системы» эти ваши — это ведь так … «академия», и к жизни реальной, нашей современной, никакого отношения не имеют. Играйте-играйте в своих русалочек, а жизнь тем временем идёт своим чередом.

Но какие приятные игры, как нервы щекочет. Начал, и не оторваться. Что ни слово, так до костей продирает. Например, меня с детства мучал вопрос: как она с рыбьим хвостом «на ветвях сидит»? После потопа так и сидит что ли? А она оказывается выглядит «як жонка» и рыбьего хвоста не имеет. А те что с хвостом вовсе не русалки, а «филяроны» и зовутся «мемозинами» и их ещё сам ветхозаветный Моисей развёл.

Вот облик её мне с молодых лет грезился: «дева светится сквозь воду, как-будто бы сквозь стеклянную рубашку; уста чудно усмехаются, щёки пылают, очи выманивают душу … она сгорела бы от любви, она зацеловала бы …» Ну, уж чего и надо боле? А они, тьфу ты, по правде оказывается «существа безобразные, … горбатые, с большим брюхом, и … с длинной гривой», у них «руки як лапы у собаки и шерсть на теле, … цыцки велики и … коль встретит кого, то закидывает одну на плечо, да другую – щекочет до смерти». А то ещё «большим железным крючком ловит прохожих». В лучших чувствах можно сказать обманули. И виноваты во всём поэты-романтики, те, что за туманом едут и за запахом. Николай Васильевич имел грешок почитывать их в молодости, вот и вышло недоразумение. Сколько людей теперь через это дураками себя чувствуют.

Но это ещё что! Феминообразные эти чудовища — убеждённые нудистки, облачений не терпят и, «окружая встречных мужчин, рвут на них одежды, пока не сделают совершенно голыми». Надругавшись таким образом, они «защекочивают до смерти», что само по себе, впрочем, даже гуманно — кто после такого унижения жить захочет?

Дальше — больше, однако … Не удовлетворившись щекотанием, они «отрезывают встретившемуся голову». Есть свидетели, слышавшие их торжествующий крик: «Дайте мени волосинку заризати дитинку». Но порой и этого им бывает мало, и тогда «вона в ступу тебе всодыть и товкачэм /истолчёт/ … В ей нашчот товкача – то цыцка, етаю цыцкаю тебе затовчэ, у туй ступы», «бо у их цыцки жалезны». И «на предсмертные крики … будет отвечать злым хохотом». Вот это, однако, да! Такое, думаю, даже Дали не снилось, когда он своё сексуально-хирургическое направление в мировой живописи утверждал.