(Статья в середине 90-х публиковалась в одной из газет Латвии, выходящих на руссском языке. На сайте статья публикуется в новой редакции, с сокращениями и комментариями).

«…стоит … поразмыслить о роли Кузи в нашей истории»

Большинство из нас, русских, живущих в Латвии, знает праздник, называемый днём Мартиньша. Если мы и не проявляем интереса к своим традициям, не считаем их знания для себя актуальным, всё равно с праздником Мартиньша нам трудно ныне разминуться, не узнав о нём хоть самой малости. О нём пишут в газетах, показывают его по телевидению, в конце концов, если вы совсем затворник, о Мартиньше вам расскажет собственный ребёнок, придя тёмным ноябрьским вечером из школы. Там наверняка ему уже сообщили о том, что Мартиньш – это окончание времени душ умерших, это начало времени ряженых, начало зимы, это начало подготовки к Зимним Святкам. Может быть, ваш ребёнок даже споёт вам песню про Мартиньша и его детей, или явится пред ваши очи в костюме цыгана.

Но вряд ли многим родителям посчастливится услышать от своих чад о том, что у латышского Мартиньша есть русский родственник, и ничуть не бедный, а возможно, даже брат родной, хотя, очевидно, и не близнец.

Само собой, последнее касается не одного Мартиньша – параллелизм наших традиций прослеживается вдоль всего цикла годовых праздников, чего не скажешь о нашем интересе к своим традициям. Тут параллелизм с латышами несколько нарушается. Так уж нам подкузьмило, заметит на это кто-нибудь из нас и не в бровь, а в глаз попадёт. Именно этот совершенный глагол прошедшего времени как нельзя лучше вписывается в тему, ибо есть основание считать, что русского Мартиньша зовут Кузей.

Факт этот может быть признан весьма знаменательным: получив относительно поздние имена, оба братца сохранили множество подозрительно близких черт. Без сомнения это свидетельствует  о почтенном возрасте обоих. Итак, Козьма, Кузьма, Кузя. Величайший знаток душевных проявлений русского народа, Владимир Иванович Даль писал, что имя это «в поговорках означает бедного, горького. Кузьма – бесталанная голова. Горькому Кузеньке – горькая долюшка». Надо сказать, что на голом месте поговорки не возникают, и народ наш знал, что поговаривал. В день Козьмы и Демьяна, или на Кузьминки, как этот день ещё называют, русские крестьяне шили из старых тряпок куклу, набивая её соломой. Куклу называли Кузей, и долюшка его в самом деле была горька. Рваный его кафтан имел разные по длине рукава, шапка то и дело сползала на лоб. Кузя был крив, хром и при этом нестерпимо хотел жениться. Он сватался поочерёдно ко всем девушкам и, получив отказ у последней, с горя умирал. Его «клали на полотно и несли на реку. За ним шли девушки одетые старухами. «Поп» кадил лаптем. На льду чучело сжигали». Впрочем, на следующий день его всё же женили: «девушка изображала невесту… женихом одевалась девушка из другой «беседы». Ходили сватать, был запой… За деревней на дороге их венчали».

Конечно, Мартиньшу повезло больше. В песнях о нём поётся: «Мартиньш мужичок богатый колет вечером бычка». Следует отметить, что богатством своим он пользуется себе и людям во благо — имеет множество детей, да все весёлые: поют, пляшут и ряжены «в великана, карлика, козу, журавля либо какую-нибудь мелкую лесную нечисть». Впрочем, не смотря на заслуги перед отечеством в преодолении вечного по сути демографического кризиса, в конце концов изгоняют и Мартиньша. Латыши народ вежливый, героев своих они изгоняют с почтением. Зато достаётся при этом селянам: детки Мартиньша хлещут их берёзовыми прутьями во время обхода дворов, да при этом требуют, чтобы те накормили их курятинкой.