Сергей Оленкин
Президент Центра фольклорной педагогики «Традиция»
Руководитель Студии аутентичного фольклора «Ильинская пятница»
Учитель Рижской русской средней школы

История «Пятницы» с прошлого тысячелетия до новейших времён.

Возвращаясь мысленно во времена пятнадцатилетней давности, я всё более осознаю сколь трудные задачи стояли перед нами. Существовало, и сейчас существует множество факторов, отнюдь не способствующих выживанию в Латвии русской студии аутентичного фольклора. Но она жива, и мне порой самому не понятно что заставляет меня упорствовать. Откуда силы, и что за глубинные мотивы движут мною, когда я каждый раз вновь и вновь решаю продолжить.

1. Эмбриогенез.
Кажется впервые я стал обращать внимание на этнографическую песню после истории, произошедшей со мной году в 80-м. Доехав на экскурсионном автобусе до Ленинграда, я попал в больницу с острым приступом аппендицита. Мне сделали операцию, и утром я проснулся в палате в компании двоих молодых людей примерно моего возраста. Один из них, увидев, что я открыл глаза, нетерпеливо произнёс: «Ну, наконец-то! Как самочувствие? Можно включить радиоприёмник?» Получив согласие, он повернул ручку, и комната наполнилась голосами, звучание которых, как иногда мне кажется, я слышу до сих пор. Под остаточным ли действием наркоза, или операционного стресса, восприятие моё было обострено, и возможно именно это стало причиной столь сильного впечатления. Грёза, яркий образ, которым это сопровождалось, запал мне в память, и до сих пор, по прошествии многих лет, я могу воспроизвести его в мельчайших подробностях. Виделся мне деревенский дом с печью, бревенчатыми стенами, простой крестьянской утварью, но звучание голосов рождало всё это, одновременно открывая какой-то глубинный и, как мне казалось, очень важный смысл.
В середине 80-х с двумя студентами Мухинского училища, художниками по металлу, я проплыл на плоту по севернорусской реке Сухоне от посёлка Нюксеница до Великого Устюга. На Сухоне я впервые живьём услышал крестьянское пение. До этого мне, как и большинству городских жителей, казалось невозможным, чтобы в деревнях остались ещё люди, умеющие так петь. Ну разве что в таком «медвежьем углу», как Присухонье! В Нюксенице, в сельмаге, я купил сборник «Песни средней Сухоны», и прямо на плоту стал разбирать ноты с помощью деревянной блок-флейты, входившей в джентельменский набор любого уважающего себя «свободного художника» того времени. Более всего меня поразило насколько точно напевы передавали облик края, медленно плывущего мимо нашего двухъярусного бревенчатого плота, зависшего по-середине фарватера.
Конечно, мы останавливались, чтобы глубже окунуться в жизнь этого края, и многое осталось в памяти на долгие годы. По берегам встречались традиционные сёла, стоящие здесь Бог знает с каких времён, и леспромхозовские посёлки, построенные относительно недавно. Их разительные отличия бросались в глаза сразу, стоило лишь направить плот к берегу.
В сёлах большие красивые, иногда двухэтажные избы, украшенные деревянной резьбой, часто с крыльцом, как в сказочном тереме. Дороги обнаруживают признаки ухода. На случай распутицы, вдоль улицы — деревянные тротуары, по которым жители ходят в домашних тапочках. Первая попавшаяся на улице старушка сразу обратит на вас внимание, ужаснётся длинному пути, который вам пришлось преодолеть, пожалеет, и тот час по-матерински озаботится вашим обедом. Однажды мы зашли к девяностодвухлетней бабушке, одиноко жившей в большом двухэтажном срубе. Сразу бросились в глаза свежепобелённая печь, чистая скатерть на столе и полотенца на иконах, и, что больше всего поражало, белый выскобленный пол. У бабушки не было родственников,— за домом ухаживала она сама. Постучавшись, и не получив ответа, мы отворили дверь в комнату и увидели хозяйку, сидящую к нам спиной, и явно не слышащую прихода гостей. Я бывал